V. КАМЕР ЮНКЕР ПУШКИН

Все было хорошо. Все было отлично.

И вот пропал из?за Пушкина, Александра Сергеевича, царствие ему небесное!

Так было дело:

В редакции, под винтовой лестницей, свил гнездо цех местных поэтов. Был среди них юноша в синих студенческих штанах, та, с динамо?снарядом в сердце, дремучий старик, на шестидесятом году начавший писать стихи, и еще несколько человек.

Косвенно входил смелый, с орлиным лицом и огромным револьвером на поясе[1]. Он первый свое, напоенное чернилами, перо вонзил с размаху в сердце недорезанных, шлявшихся по старой памяти на трэк – в бывшее летнее собрание. Под неумолчный гул мутного Терека он проклял сирень и грянул:

 

Довольно пели вам луну и чайку!

Я вам спою чрезвычайку!!

 

Это было эффектно!

Затем другой прочитал доклад о Гоголе и Достоевском. И обоих стер с лица земля. О Пушкине отозвался неблагоприятно, но вскользь. И посулил о нем специальный доклад. В одну из июньских ночей Пушкина он обработал на славу[2]. За белые штаны, за «вперед гляжу я без боязни[3]», за камер?юнкерство и холопскую стихию вообще, за «псевдореволюционность и ханжество», за неприличные стихи и ухаживание за женщинами…

Обливаясь потом, в духоте, я сидел в первом ряду и слушал, как докладчик рвал на Пушкине в клочья белые штаны. Когда же, освежив стаканом воды пересохшее горло, он предложил в заключение Пушкина выкинуть в печку, я улыбнулся. Каюсь. Улыбнулся загадочно, черт меня возьми! Улыбка не воробей?

– Выступайте оппонентом!

– Не хочется.

– У вас нет гражданского мужества.

– Вот как? Хорошо, я выступлю.

И я выступил, чтоб меня черти взяли[4]! Три дня и три ночи готовился. Сидел у открытого окна, у лампы с красным абажуром. На коленях у меня лежала книга, написанная человеком с огненными глазами.

 

...ложная мудрость мерцает и тлеет[5]

Пред солнцем бессмертным ума...

 

Говорил Он:

 

...клевету приемли равнодушно[6].

 

Нет, не равнодушно! Нет. Я им покажу! Я покажу! Я кулаком грозил черной ночи.

И показал! Было в цехе смятение. Докладчик лежал на обеих лопатках. В глазах публики читал я безмолвное, веселое:

– Дожми его! Дожми!

.........................................................

Но зато потом!! Но потом...

Я – «волк в овечьей шкуре». Я – «господин». Я «буржуазный подголосок»...

.........................................................

Я – уже не завлито. Я – не завтео. Я – безродный пес на чердаке. Скорчившись сижу. Ночью позвонят – вздрагиваю[7].

.........................................................

О, пыльные дни! О, душные ночи!..

 

И было в лето от Р. X. 1920?е из Тифлиса явление. Молодой человек, весь поломанный и развинченный, со старушечьим морщинистым лицом, приехал и отрекомендовался: дебошир в поэзии. Привез маленькую книжечку, похожую на прейскурант вин. В книжечке – его стихи.

Ландыш. Рифма: гадыш.

С ума сойду я, вот что!..

Возненавидел меня молодой человек с первого взгляда[8]. Дебоширит на страницах газеты (4?я полоса, 4?я колонка). Про меня пишет. И про Пушкина. Больше ни про что. Пушкина больше, чем меня, ненавидит! Но тому что! Он там, идеже несть[9]...

А я пропаду, как червяк.


[1] ...входил смелый, с орлиным лицом и огромным револьвером на поясе.  – Предположительно речь идет о К. Гатуеве (1892–1938), осетинском писателе.

 

[2] В одну из июньских ночей Пушкина он обработал на славу.  – Булгаков красочно описывает доклад редактора владикавказской газеты «Коммунист» Г. А. Астахова под названием «Пушкин и его творчество с революционной точки зрения» на вечере, состоявшемся в летнем театре 22 июня 1920 г. О содержании выступления можно судить хотя бы по такому отрывку: «И мы со спокойным сердцем бросаем в революционный огонь его полное собрание сочинений, уповая на то, что если там есть крупинки золота, то они не сгорят в общем костре с хламом, а останутся» (Театр. 1987. № 6. С. 150).

 

[3] ...вперед гляжу я без боязни»...  – У Пушкина: «...гляжу вперед я без боязни...» – «Стансы» (1826).

 

[4] И я выступил, чтоб меня черти взяли!  – Булгаков выступил главным оппонентом по докладу Г. А. Астахова. Выступление его было аргументированным и страстным, уже тогда сказывалась его безудержная «сценическая кровь». Ю. Слезкин об этом событии писал так: «Во Владикавказе нераздельно царит Маяковский. Вообще, как ни странно, Владикавказ весьма „футуристичен" во всех областях своей жизни. Устраиваются диспуты, где поносится Пушкин как „буржуазный", „контрреволюционный" писатель... Молодой беллетрист М. Булгаков „имел гражданское мужество" выступить оппонентом, но зато на другой день в „Коммунисте" его обвиняли чуть ли не в контрреволюционности» (Слезкин Ю.  Литература в провинции. Письмо из Владикавказа // Вестник литературы. 1921. № 1. С. 14).

 

[5] ..ложная мудрость мерцает и тлеет...  – Цитата из «Вакхической песни» Пушкина (1825).

 

[6] ...клевету приемли равнодушно...  – Цитата из стихотворения Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...» (1836).

 

[7] Я – уже не завлито... Ночью позвонят – вздрагиваю.  – Этот небольшой отрывок текста, видимо, оказался в этом месте по ошибке (и это не единственный случай), поскольку подотдел искусств был разогнан осенью, а Булгаков был уволен 25 ноября 1920 г. И до этого ему с женой приходилось жить в постоянном страхе (охота на бывших белых офицеров велась постоянно; Т. Н. Лаппа вспоминала: «Идем по улице, и я слышу: „Вон, белый идет. В газете ихней писал"»), но после увольнения со службы ожидание ареста стало особо мучительным. Газеты того времени выходили с огромными списками арестованных и расстрелянных «белобандитов». Действовала инструкция небезызвестного Карла Ландера – особо?уполномоченного ВЧК на Северном Кавказе, в соответствии с которой все бывшие белые офицеры подлежали немедленному аресту.

 

[8] Возненавидел меня молодой человек с первого взгляда.  – Речь идет о М. Боксе, который действительно выбрал подотдел искусств и персонально Булгакова в качестве объектов для самой разнузданной травли.

 

[9] Он там, идеже несть...  – То есть Пушкин там, куда лишь воссылается молитва: «Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная».

Но Пушкина пришлось вспоминать Булгакову еще не раз и при самых разных (чаще трагических) обстоятельствах. А в марте 1932 г., после того как усилиями Вс. Вишневского и других Ленинградский Большой драматический театр отклонил пьесу «Мольер», он писал своему другу П.С.Попову: «Когда сто лет назад командора нашего русского ордена писателей пристрелили, на теле его нашли тяжкую пистолетную рану. Когда через сто лет будут раздевать одного из потомков перед отправкой в дальний путь (идеже несть... – В. Л. ), найдут несколько шрамов от финских ножей. И все на спине... Меняется оружие!»