II. ДОМ № 4, 6 й ПОДЪЕЗД, 3 й ЭТАЖ, КВ. 50, КОМНАТА 7

В сущности говоря, я не знаю, почему я пересек всю Москву и направился, именно в это колоссальное здание[1]. Та бумажка, которую я бережно вывез из горного царства, могла иметь касательство ко всем шестиэтажным зданиям, а вернее, не имела никакого касательства ни к одному из них.

В 6?м подъезде у сетчатой трубы мертвого лифта. Отдышался. Дверь. Две надписи. «Кв. 50». Другая загадочная: «Худо». Отдышаться. Как?никак, а ведь решается судьба..

Толкнул незапертую, дверь. В полутемной передней огромный ящик, с бумагой и крышка от рояля. Мелькнула комната, полная женщин в дыму. Дробно застучала машинка. Стихла. Басом кто?то сказал: «Мейерхольд»[2].

– Где Лито? – спросил я, облокотившись на деревянный барьер.

Женщина у барьера раздраженно повела плечами. Не знает. Другая – не знает.. Но вот темноватый коридор. Смутно, наугад. Открыл одну дверь – ванная. А на другой двери – маленький клок. Прибит косо, и край завернулся. Ли... А, слава. Богу. Да, Лито. Опять сердце. Из?за двери слышались голоса: ду?ду?ду...

Закрыл глаза на секунду и мысленно представил себе. Там. Там вот что: в первой комнате ковер огромный, письменный стол и шкафы с книгами. Торжественно тихо. За столом секретарь – вероятно, одно из имен, знакомых мне по журналам. Дальше двери. Кабинет заведующего. Еще большая глубокая тишина. Шкафы. В кресле, конечно, кто? Лито? В Москве? Да, Горький Максим: На дне, Мать. Больше кому же? Ду?ду?ду... Разговаривают... А вдруг это Брюсов с Белым[3]?..

И я легонько стукнул в дверь. Ду?ду?ду прекратилось, и глухо: «Да!» Потом опять ду?ду?ду. Я дернул за ручку, и она осталась у меня в руках. Я замер: хорошенькое начало карьеры – сломал! Опять постучал. «Да! Да!»

– Не могу войти! – крикнул я.

В замочной скважине прозвучал голос:

– Вверните ручку вправо, потом влево, вы нас заперли...

Вправо, влево, дверь мягко подалась, и...


[1] Дом № 4... колоссальное здание.  – Речь идет о здании бывшего страхового общества «Россия» на Сретенском бульваре. В 1920?е гг. там находился Главполитпросвет со своими структурными отделениями.

 

[2] ...кто?то сказал: «Мейерхольд».  – Булгаков резко отрицательно относился к творчеству Мейерхольда. Это прослеживается в течение почти двадцати лет (см.: Булгаков М. Дневник. Письма. 1914–1940. М., 1997; Дневник Елены Булгаковой. М., 1990).

 

[3] А вдруг это Брюсов с Белым?..  – Первоначально восхищенное отношение к именам знаменитых писателей очень быстро сменилось у Булгакова на скептически?критическое (по разным причинам, конечно, но главным критерием была все?таки верность русским традициям в самом широком понимании этого слова). Об этом говорят и дневниковые записи Булгакова. 12 октября 1924 г.: «Сейчас хоронят В. Я. Брюсова. У Литературно?художественного института его имени на Поварской стоит толпа в колоннах. Ждут лошади с красными султанами (вспомним сцену похорон Берлиоза в „закатном романе“. – В. Л). В колоннах интеллигенция и полуинтеллигенция. Много молодежи – коммунистически?рабфаковского мейерхольдовского типа». 26 января 1925 г.: «Позавчера был у П. Н. Зайцева на чтении А. Белого... Белый в черной курточке. По?моему, нестерпимо ломается и паясничает. Говорил воспоминания о Валерии Брюсове. На меня все это произвело нестерпимое впечатление. Какой?то вздор... символисты... В общем, пересыпая анекдотиками, порой занятными, долго нестерпимо говорил... о каком?то папортнике... о том, что Брюсов был „Лик" символистов, но в то же время любил гадости делать... Я ушел, не дождавшись конца. После „Брюсова" должен был быть еще отрывок из нового романа Белого. Мега».