Стенка на стенку

В день престольного праздника в селе

Поплевине, в районе станции Ряжск,

происходил традиционный кулачный бой

крестьян. В этом бою принял участие

фельдшер ряжского приемного покоя,

подавший заявление о вступлении в партию.

Рабкор

 

* ЧАСТЬ I. НА ВЫГОНЕ *

В день престольного праздника преподобного Сергия в некоем селе загремел боевой клич.

- Братцы! Собирайся! Братцы, не выдавай!

Известный всему населению дядя по прозванию Козий Зоб, инициатор и болван, вскричал командным голосом:

- Стой, братцы! Не все собрамши. Некоторые у обедни.

- Правильно! - согласилось боевое население.

В церкви торопливо звякали колокола, и отец настоятель на скорую руку бормотал слова отпуска. Засим как вздох донесся заключительный аккорд хора, и мужское население хлынуло на выгон.

- Ура, ура!..

Голова дяди Зоба мелькала в каше, и донеслись его слова:

- Стой! Отставить...

Стихло.

И Зоб произнес вступительное слово:

- Медных пятаков чеканки 1924 года в кулаки не зажимать. Под вздох не бить дорогих противников, чтобы не уничтожить население. Лежачего ногами не топтать: он не просо! С богом!

- Урра! - разнесся богатырский клич.

И тотчас мужское население разломилось на две шеренги. Они разошлись в разные стороны и с криком "ура" двинулись друг на друга.

- Не выдавай, Прокудин! - выла левая шеренга. - Бей их, сукиных сынов, в нашу голову!!!

- Бей! Эй, эй! - разнесли перелески.

Шеренги сошлись, и первой жертвой силача Прокудина стал тот же бедный Зоб. Как ни били со всех сторон Прокудина, он дорвался до Зобовой скулы и так тяжко съездил его, поддав еще в то место, на котором Козий Зоб заседал обыкновенно на общих собраниях сельсовета, что Зоб моментально вылетел из строя. Его бросило головой вперед, а ногами по воздуху, причем из кармана Зоба выскочило шесть двугривенных, изо рта два коренных зуба, из глаз искры, а из носа - темная кровь.

- Братья! - завыла первая шеренга. - Неужто поддадимся?

Кровь Зоба возопияла к небу, и тотчас получилось возмездие.

Стены сошлись вплотную, и кулаки забарабанили, как цепы на гумне. Вторым высадило из строя Васю Клюкина, и Вася физиономией проехался по земле, ободрав как первую, так и вторую. Он лег рядом с Зобом и сказал только два слова:

- Сапоги вдове...

Без рукавов и с рваным в клочья задом вылетел Птахин, повернулся по оси, ударил кого-то по затылку, но мгновенно его самого залепило плюхою в два аршина, после чего он рявкнул:

- Сдаюсь! Света божьего не вижу...

И перешел в лежачее положение.

За околицей тревожно взвыли собаки, легонько начали повизгивать бабы-зрительницы.

И вот, в манишке, при галстуке и калошах, показался, сияя празднично, местный фельдшер Василий Иваныч Талалыкин. Он приблизился к кипящему бою, и глазки его сузились. Он потоптался на месте, потом нерешительной рукою дернул себя за галстук, затем более решительно прошелся по пуговицам пиджака, разом скинул его и, издав победоносный клич, врезался в битву. Правая шеренга получила подкрепление, и как орел бросился служитель медицины увечить своих пациентов. Но те не остались в долгу. Что-то крякнуло, и выкатился вон, как пустая банка из-под цинковой мази, универсальный врач, усеивая пятнами крови зеленую траву.

* ЧАСТЬ II. ВЫГНАЛИ *

Через два дня в укоме города Р. появился фельдшер Василий Иваныч Талалыкин. Он был в кожаной куртке, при портрете вождя, и сознательности до того много было на его лице, что становилось даже немножко тошно. Поверх сознательности помещался разноцветный фонарь под правым оком фельдшера, а левая скула была несколько толще правой. Сияя глазами, ясно говорящими, что фельдшер постиг до дна всю политграмоту, он приветствовал всех словами, полными достоинства:

- Здравствуйте, товарищи.

На что ему ответили гробовым молчанием. А секретарь укома, помолчав, сказал фельдшеру такие слова:

- Пройдемте, гражданин, на минутку ко мне.

При слове "гражданин" Талалыкина несколько передернуло.

Дверь прикрыли, и секретарь, заложив руки в карманы штанов, молвил такое:

- Тут ваше заявление есть о вступлении в партию.

- Как же, как же, - ответил Талалыкин, предчувствуя недоброе и прикрывая ладошкою фонарь.

- Вы ушиблись? - подозрительно ласково спросил секретарь.

- М... м... ушибси, - ответил Талалыкин, - Как же... на притолоку налетел. М-да... заявленьице. Вот уже год стучусь в двери нашей дорогой партии, под знамена которой, - запел вдруг Талалыкин тонким голосом, - я рвусь всеми фибрами моей души. Вспоминая великие заветы наших вож...

- Довольно, - неприятным голосом прервал секретарь, - достаточно. Вы не попадаете под знамена!

- Но почему же? - мертвея, спросил Талалыкин.

Вместо ответа секретарь указал пальцем на цветной фонарь.

Талалыкин ничего не сказал. Он повесил голову и удалился из укома.

Раз и навсегда.